Рассказы .
Снег и другие как объективная Реальность:
( печатается с сокращениями )

Натке.

Вот и я, одиноко бредущий по уже заснеженному полю, по уже потоптанному полю. Оно, поле, совсем небольшое. Можно сказать, маленькое. Узкое, но длинное. Шириною метра три, но километра 2 в длину.

Снег взметается. Он сегодня главный. Он сегодня – все. А я иду по нему, топчу его своими ботинищами, топчу отпечатки, которые уже оставили ментовские УАЗики, местные наркоманы и базарные торговцы.

Вот местный ДП, известный тем, что в нем как-то (неоднократно) выпивал культовый литератор Николай Сукин. Он идет один, и вчера он тоже шел один, и завтра он будет идти один по этому заснеженному полю. По черному заснеженному полю.

А вот местный бар “Вагина”, где как-то из концептуальных квадратных чашек пивал кофей (да-да, всего лишь только кофей), похожий на снег, культовый Николай Сукин, да еще однажды здесь известный Ударник на халяву набрался в стельку и разжился планом. Рядом с баром разбит местный парк – “Пушка”. Вернее, это “Вагина” отстроена рядом с парком. Хотя бы потому, что в парке, а не в баре, культовый Николай Сукин неоднократно сиживал, будучи не вполне трезвым, как-то даже прогружая гопников-трешеров. Но сейчас парк занесло снегом, и там ходят голодные серые волки, и чьи-то одинокие следы заметает все тот же снег, и кто-то раз за разом уходит в никуда.

У магазина хозтоваров, где продается мороженое и сантехника (последняя цвета кофе с молоком с преобладанием последнего) модная славная плиточка, по которой бы – да с отбойным да молотком (Развели тут! Хрещатик!). А пока нету молоточка, можно просто покататься по свежему снежку, прикрывшему плиточку, поскользить в своих черных ботиночках, званых мною – концептуальные. Как те чашки, только круче.

Газетный киоск превратился в сугроб. Печатная продукция украшена снежинками, и ей все по фигу. Тут, кстати, культовый Николай Сукин покупает оппозиционную и не очень прессу, а также почтовые конверты без марок (10 копеек штука). На конверты он потом клеит краденые с работы марочки, вкладывает всякие непотребности и отправляет в пустоту, по вымышленному адрес, вымышленной особе, тщетно, но все ж не безнадежно дожидаясь ответа… Он подписывает конверты исключительно черною пастой, считая, что это круто (читай – концептуально), и вообще, что черное здорово смотрится на белом. Как белый мерседес на свежевспаханном весеннем поле, как бомба на чистой постели, как мой ботинок на снегу… Как взрыв белого “Москвича” тихою безлунною (безумною) ночью. Он взрывается снегом, обдавая взрывною волной мороза и одиночества. А черное все еще на белом. Как флаг анархиста в толпе фанатов кока-колы…

Неподалеку находится еще один местный бар “Лотос”, прозванный так в честь отечественного йоговского стирального порошка. Бар славен тем, что в нем культовый Николай Сукин неоднократно упивался в стельку, в том числе единожды – принесенною с собой водкою. Но это все было давно, еще до того, как он встретил… И сейчас он такие места не посещает, считая их рассадником ментов, да и вообще, водка там дорога.

Все следы за ночь замело. Прошлое исчезло. День начался с чистого листа снега.

Одинокий лыжник в коньках на босу ногу пытался что-то всем объяснить, стоя подле местного кинотеатра (в последнем культовый Николай Сукин некоторое время назад имел обычай после обильных возлияний подремать на дискотеке близ колоночки, издающей мерзкий саунд), но никто почему-то не замечал бедолагу лыжника. У него в руках авоська да балалайка; голова повязана голубою лентою; одет он в коричневый пиджак, выгодно выделяющий его средь заснеженного пустынного поля, сплошь утыканного людьми и домами.

Я все так же бессмысленно шел вперед, шел на месте, подбивая своими черными (будем откровенны – и не очень чистыми) ботиночками только-только народившийся снежок, шел назад, шел и не шел, нашел и потерял…

Вот, кстати, культовое местное молочное кафе “Рок Солана”. Туда я вообще больше не хожу.

А недалече от “Соланы” стоит серое здание – это Дом Культуры (Тут года полтора отказались приютить абсолютно тихий, немножечко панкотный, сейшн. Да не больно-то и было нужно). Дом Культуры никому не нужен, и это правда. Он и сам это понимает, но относится к этому философически – изменить что-либо не в его силах. Напротив него находятся власти; на доме, в котором они тусуются, восемь с половиной лет назад появился национальный флаг, и небезызвестный Николай Сукин почтил своим присутствием мероприятие по установлению национальной символики. А где-то год назад я намалевал на доме властей красивенькую буквочку А в буквочке О (А), и красовалось сие, теша мой взгляд, несколько месяцев – почти аж до самых до выборов в местный парламент, который не хочет, чтоб его так называли. Ну и не буду. Или буду. Назло. (Наши тогда в парламент, естественно, не прошли. Работа у них такая – не проходить). Тогда тоже, конечно же, был снег, но не содержал он той свежести, злобы и осознания собственной значимости и одиночества, как этот.

Звезды зачем-то закружились в диком танце и осыпались, упали куда-то под мост. Луна пыталась пролезть в щель для пятаков в автомате с газводой, но оказалася слишком большою и толстой, да и застряла, подрагивая под порывами ветра, наносящими снег за шиворот и за уши.

Где-то там жизнь шла своим чередом, и где-то там были люди.

Внезапно проехал призрачный, надо полагать, трамвай. Кто-то в подразумевающихся очках дышал в кабине водителя на переднее стекло и неважным почерком выводил: “Я люблю тебя”. Потом это поспешно вытиралось, и писалось следующее: “ E = mc² ”, или цитата из Монтеня, или просто: “Сука”.

Как хорошо, что нет у нас трамваев (непризрачных). Что они по утрам не звенят и не громыхают, когда тебе так хочется спать, пить, и чтоб голова не болела, и чтоб на работу не идти, и вообще много чего хочется, а результат известен, так как снегу твои желания абсолютно безразличны и неслышны, ведь снег – он самодостаточен и всегда точен, и всегда пунктуален, и всегда в тему, и по теме, и всегда, всегда.

Вчера сквозь снежный вихрь я видел свою судьбу: она стояла в очереди в фирменном магазине, но следующий порыв ветра унес ее в родную среду, и она оставила после себя лишь снежинку необычной формы…

Сверху, на небе, слышен был шум. Кто-то бегал и топотал, доносились звуки семейной ссоры, изредка четко был ясен мат. И вновь шел снег, покрывая потерянные и выброшенные мысли и надежды.

Я старый и больной, я уже не могу есть столько снега, как прежде, я уже не могу сгрызать столько сосулек, как раньше… Да и нет больше того вкуса у снега и льда, что был когда-то, когда деревья были молоды, а дома стары, когда зима измерялась днями, а не кварталами и полученными зарплатами…

Сейчас снег самовлюблен, а иногда – подл и коварен, но ведь был он когда-то раньше добрым и всегда помогал одному еще вовсе не культовому литератору.

Но все тает. Все уходит.

[ назад ]